Главная       Дисклуб     Наверх  

 

                        

АЛЬФЫ И ОМЕГИ,

или Почему Шолохову отказывают в авторстве "Тихого Дона"

 (Точка зрения натуралиста)

 

Мнение о том, что М.А. Шолохов не является автором всемирно известного романа "Тихий Дон", распространено весьма широко. Об этом много писалось и пишется в СМИ, это одна из излюбленных тем кухонных разговоров фрондерствующей интеллигенции, это, в конце концов, стало предметом серьезных лингвистических исследований. И что интересно, любые свидетельства в пользу авторства Шолохова широкая общественность принимает с холодным скептицизмом, как бы глубоко они ни были обоснованы, тогда как даже весьма поверхностные негативные суждения вызывают у нее злорадный энтузиазм. Будучи свидетелем этих споров в течение не одного десятка лет, я понял, что те, кто не сомневается в авторстве Шолохова, и не начнут сомневаться, несмотря на любые аргументы противников, равно как и скептики не признают авторства Шолохова, какие бы доказательства им ни представили. Переубедить кого-либо тут невозможно. Однако небезынтересно рассмотреть механизмы (причины) непринятия авторства Шолохова, тем более что случай этот не единичный.

В одном ряду с Шолоховым стоит не кто-нибудь, а великий драматург У. Шекспир, которому также отказывают в авторстве его произведений. Если же посмотреть на этот феномен шире, то мы заметим, что заслуги и достижения некоторых выдающихся людей, выходцев из низов общества, порой объясняют не их собственными природными достоинствами, а влияниями каких-то внешних высших сил, которые для окружающих остались незамеченными. Например, гениальность М. Ломоносова объясняют тем, что он был внебрачным сыном Петра Первого, а гениальность И. Сталина – тем, что он внебрачный сын путешественника Пржевальского. А как же иначе, ведь в сроки зачатия упомянутых лиц царь Пётр находился в Архангельской губернии, а Пржевальский – в Грузии. Спрашивается, какие еще нужны доказательства? Беру на себя смелость утверждать, что к этому же кругу явлений следует относить и рассуждения об участии инопланетян в создании гигантских сооружений далекого прошлого.

Опровергать каждое суждение по отдельности тут так же нелепо, как ловить блох капканами вместо того, чтобы морить их. Поэтому для дальнейшего обсуждения вопроса перспективно рассмотреть одну широко известную особенность организации сообществ животных и человека. Сообщества эти, как правило, иерархически структурированы. На верхней ступени иерархии находится особь – доминант (альфа), отличающаяся повышенными агрессивностью, гормональной активностью и способностью ориентироваться в оперативной обстановке. На нижней ступени, на последнем месте, находятся социально бесправные члены сообщества, занимающие подчиненное положение (омеги). Обычно это молодые особи, а также особи слабые и больные. В иерархии существует строгая вертикаль подчинения при отсутствии обратных связей. От особи альфа вниз по ступеням иерархии вплоть до особи (или особей) омега передаются знаки недовольства (тычки и щипки), а также знаки поощрения. На примере обезьян установлено, что опыт, приобретенный особями, занимающими последнее место в стаде, стадом не принимается. Тогда как опыт, приобретенный доминантом, стадом тут же начинает использоваться.

То же самое происходит в человеческих сообществах. Сказанное доминантом с восторгом повторяется всеми, даже если это трюизм вроде знаменитого "экономика должна быть экономной", в то время как достижение омеги будет услышано лишь в том случае, если его озвучит альфа. Это люди понимали всегда. В древности безвестные философы, чтобы донести свои труды до людей, приписывали их признанным авторитетам. Так, известны диалоги, приписываемые Платону. Другой пример: прославленный богослов первых веков христианства, автор почитаемых «Ареопагитик» выступил под именем легендарного Дионисия Ареопагита. И пока ученые пытаются установить подлинное имя автора, «Ареопагитики» в течение многих веков остаются одной из самых читаемых книг.

Успеха народных движений или военно-политических акций пытаются достигнуть, выдавая их лидеров за царственных особ. Пугачев выдавал себя за императора Петра III, а польский ставленник Григорий Отрепьев преподносился как царевич Дмитрий. За ним последовала целая вереница Лжедмитриев. Интересно, что омеги не принимаются подчас широкой общественностью даже в качестве литературных героев. Оно и понятно: что может быть интересного в омеге для нормального человека? Герои буколического романа (произведения, в котором поэтически описывается пастушеский быт на лоне природы.Прим. ред.) "Дафнис и Хлоя", созданного в античной Греции, молодые люди – пастух и пастушка, однако в конце книги выясняется, что они на самом деле дети богатых родителей, занимающих высокое положение в обществе. Так что читатели романа не зря потратили время.

Однако бывают случаи, когда бдительная общественность не может разглядеть гения, появившегося на нижних ступенях иерархии, при его рождении, когда продукт творчества омеги создается без заявки на выдающуюся роль в обществе, а начинает играть ее в силу случайно сложившихся обстоятельств. Вот тогда в иерархии объявляется тревога. Внимание, в дом проник чужой! Тут реакция общества бывает двоякой: либо авторство омеги полностью отрицается, как это было с Шекспиром и Шолоховым, либо статус ее повышается задним числом, как это было с Ломоносовым, когда он, по мнению недоброжелателей – выпивоха и драчун, неожиданно для многих оказавшийся гениальным ученым, выдается за царского сына.

Аргументация людей, отрицающих возможность создания чего-либо выдающегося на нижних ступенях иерархии, бывает порой причудливо фантастической. Вот свежий пример. Относительно недавно ценители поэзии открыли новое имя – Николай Шатров. Годы его жизни: 1932–1977. Творческое наследие его обширно. Знакомство с ним поражает. Это поэт первого ряда. К сожалению, при жизни он не смог опубликовать ни строчки, хотя талант его признавался многими авторитетами, среди которых был Б. Пастернак. Возможно, что мои похвалы покажутся кому-то преувеличением, однако дело не в том, прав я или не прав, а в том, что, в свете нашего исследования, пишет о Шатрове человек, для которого гениальность этого поэта – очевидный факт.

Так вот, в 2000 году вышла книга о Н. Шатрове, автор которой дает его творчеству высочайшую оценку (Пархоменко Г. Рыцарь в неснимающихся латах, или Миф о неведомом поэте. М., 2004). Тут случай очевидный, не дающий оснований для сомнений в авторстве. Шатров творил у нас на глазах и был доступен для общения. И тем не менее автор книги не допускает возможности появления гениального поэта в условиях советской повседневности и посему объявляет Шатрова, ни много ни мало, новым земным воплощением Лоренцо Медичи, который водил его пером и являлся тем самым, подлинным, автором шатровских стихотворений. Доказательства? Пожалуйста! Сколько угодно. Вот главное: откуда советский человек в обстановке тотального обскурантизма мог быть так хорошо знаком с реалиями Высокого Кватроченто, как был с ними знаком Шатров? Только присутствуя там в своей предыдущей жизни. И наконец, совершенно неотразимый аргумент – прямое совпадение в стихах Л. Медичи и Н. Шатрова. У Медичи: "…верь, Амур, что сниться / Ее лицо и голос будет мне, / И белая в моей руке рука, / Не будь завистлив, дай мне насладиться / Неслыханным блаженством хоть во сне". У Шатрова: "Какое счастье целовать / Твою приснившуюся руку". И еще у Шатрова: "Как держу среди сна ту далекую руку". И еще: "А если я глаза закрою / Совсем, увижу ли опять / Тебя с той прежнею рукою, / которой не поцеловать?" Случайным такое совпадение, по мнению автора книги, быть не может. Однако у А. Блока в цикле "За гранью прошлых дней" читаем: "Теперь за ту младую муку / Я жизнь отдам / О, если б вновь живую руку / Прижать к губам". У него же: "Приближается звук. И подобна щемящему звуку, / Молодеет душа. / И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку, / Не дыша..."; "Этот голос – он твой, и его непонятному звуку / Жизнь и горе отдам, / Хоть во сне, твою прежнюю милую руку / Прижимая к губам". Тут необходимо признать, что подобная словесная фигура не является редкостью в поэзии либо что Лоренцо Медичи добирался до Шатрова с промежуточными остановками, используя Блока как своеобразный аналог орбитальной космической станции.

В случае с Шатровым в качестве омеги рассматривается не отдельная личность, а весь советский народ, которому отводится место на нижней ступеньке иерархии мирового человеческого сообщества. Существование такой ступеньки предполагается в неявной форме. Понятно, что пребывание на этой ступеньке исключает появление великого (скажем так) поэта. Автор книги забывает, что в Советском Союзе мы не только изучали историю КПСС, но и что у нас были прекрасные библиотеки, музеи, замечательные музыкальные и театральные коллективы, что было изрядное количество интеллектуалов (ведь не в пустоте же творили Лосев, Бахтин, Тарле, Рыбаков и многие другие), что М. Лозинский получил Сталинскую премию за перевод «Божественной комедии», а известный византолог С. Аверинцев – премию Ленинского комсомола.

Особо следует сказать об эпохе Возрождения. Вот уж что широко освещалось в наших СМИ, так это она, сердешная. Чтобы убедиться в этом, достаточно просмотреть подшивки "Огонька" за несколько лет и вспомнить ажиотаж вокруг Дрезденской галереи. Я уж не говорю о библиотечных каталогах. Интерес именно к эпохе Возрождения у большевиков понятен и закономерен. Это был период, когда после многовекового абсолютного доминирования христианства во всех областях человеческого духа материализм оказывался на поверхности если не идеологически, то эстетически и когда идеями гуманизма пытались потеснить христианство. Так что возможностей проникнуться духом Возрождения у Шатрова было в избытке. Более того, он пользовался тем, что лежало на поверхности. Однако нелюбовь к советской власти не позволяет автору книги о Шатрове замечать очевидное.

Я остановился так подробно на Шатрове как на случае, наиболее близком к нам по времени. Как на случае, когда у нас на глазах очевидное подменяется невероятным. «Пустоцвет на древе познания», – съязвил бы в данном случае В.И. Ленин. «К сожалению, "Плоды просвещения" подчас принимают весьма причудливую форму», – несколько мягче сказал бы Л.Н. Толстой, если бы они, подобно Лоренцо Медичи, вновь воплотились и в качестве российских пенсионеров отдыхали на скамейке в каком-нибудь скверике, обсуждая книгу Г. Пархоменко.

Однако вернемся к Шолохову. Когда он писал и публиковал свой роман, это никого не беспокоило (хочешь писать – пиши, сейчас многие пишут, еще неизвестно, что у тебя получится), но когда вскоре стало ясно, что получилась вещь гениальная, что на десятилетия "Тихий Дон" будет лучшим советским романом, сразу же началась травля. Шолохова незамедлительно обвинили в плагиате. У скептически настроенных холуев фантазия забурлила. На все их обвинения неоднократно давались разумные, взвешенные ответы. Не будем продолжать жевать эту жвачку. Многие претензии сразу бы отпали, если бы обвинители задались простым вопросом: а можно ли написать исторический роман, огромное повествовательное полотно, не используя источники? Могли ли, к примеру, обойтись без использования источников писавшие о наполеоновских войнах Л. Толстой и М. Алданов? Так почему Шолохов должен быть исключением?

Аналогичная ситуация с Шекспиром. Пока он работал как один из штатных авторов на театр "Глобус", насыщая его репертуар и обеспечивая экономическое благополучие, всё было нормально. Но когда со временем оказалось, что этот работяга является величайшим драматургом, то чернь принять этого и простить не могла. Вот ведь досада, проглядели!

В итоге всего изложенного выше причина сомнений в авторстве Шолохова получает разумное объяснение. Тем не менее скептик скажет: "Да, но ведь он был тогда простым хуторским парнем двадцати трех лет от роду!" Именно так, но в дополнение ко всему он был гений.

 

Олег Фёдорович ГРИЦЕНКО,

доктор биологических наук,

 профессор