Главная       Дисклуб     Наверх  

 

Скорбь

(часть 2)

Начало в №20 ( см. бумажный выпуск "ЭФГ")

 

***

Дед Емельян встал как обычно, рано поутру. Вышел с цигаркой на крыльцо: кровь разогнать, разум пробудить. На улице ругались. Тоня и еще кто-то.

Дед Емельян вышел за калитку. Соседку осаждали Федор – волосатый здоровый мужик, прозванный Волком, и Кузьма – бойкий пропойца с большой залысиной, как всегда в грязных спортивных штанах и помятой майке, машет неимоверно худыми белыми руками.

– Эй, эй, черти, вы мне соседку не обижайте.

Федор обернулся, приветливо махнул.

– А, Никифорович, здорово!

– Что стряслось, что за шум без драки?

– Да стерва это… – начал было Кузьма, но тут же схлопотал от Тони тяжелую оплеуху.

– Я те дам «стерва»! Я те дам «виноватая»!

– Уймись, баба!

– Молчи, пьянь!

– Цыц! – гулко крикнул Федор. – Никифорович, тут, значит, такое дело: спалили наши машины, один металлом стоит.

Дед Емельян плюнул в сердцах и выругался.

– Знал, знал, что так просто не оставят. Ну а Тоня тут при чем?

– Как «при чем»? – хамовато возмутился Кузьма. – А кто машины ставить надоумил?

– Я тебя силком тащила? На буксире машину тянула? – налетала Тоня. – Я предложила – ты согласился. Какие проблемы? Знал, на что шел.

– Если б знал, не поставил бы!

– А говорили, говорили ведь: «вдруг раскатают?»!

– Так не раскатали же!

– А было бы лучше?

Дед Емельян поднял руки, пытаясь остановить словоизлияния, и сказал:

– Тихо, тихо вы. Что сцепились? Не ту глотку рвать стремитесь.

– И что нам делать? Кто платить будет? – не успокаивался Кузьма. – Где я деньги возьму на новую?

– Да она еле дышала у тебя! – воскликнула Тоня.

Дед Емельян всплеснул руками.

– Вот ядрен батон. Да уймитесь вы! Кто поджег, с того и спрос.

Спорящие замолчали, посмотрели на деда.

– Кругом-то ни машины ихней, – сказал Федор о строительной бригаде. – Не могли они…

– Ночью приехать, пока мы спали?

Федор осекся, пожал плечами.

– Ну, блин, я этого шестерку в навозе закопаю! – пригрозил Кузьма и затряс кулаками. – Я этого, с иголочки…

– Дождись его вначале, – пробурчал Федор.

– Да я его… я его из-под земли достану.

Федор усмехнулся:

– Ну да, в грязи копаться ты любишь.

– На что это ты намекаешь?

– На порося, что, нахрюкавшись с друзьями, в луже спит, – засмеялась Тоня.

Ни Антон Денисович, ни строительная бригада в этот день не показались. На следующий, после полудня, привезли вагончики, разместили на окраине деревни. Навезли досок, принялись возводить забор – огораживать строительный участок.

Несколько деревенских во главе с Тоней навестили Антона Денисовича. Того яростные выпады в его сторону нисколько не смутили. Он не проявил ни капли внимания, лишь бросил небрежно:

– Прежде чем хаять чужих, присмотритесь к своим. Не всем мы противны, не все слепы.

А ведь и в самом деле даже не подумали, что кто-то из своих мог поджечь машины. Из сторонников переселения. Та же самая Есения. Загорелась в город переехать, а тут помехи устраивают, за себя трясутся и другим планы рушат. Градус доверия резко понизился. Каждый присматривался к знакомым с подозрением. Ожидался серьезный разговор.

Состоялся он, конечно же, в заброшенном клубе. Вот только ни к чему не привел. Порычали, полаяли друг на друга, рассорились, Есению до слез довели, а предателя не нашли.

После собрания дед Емельян долго сидел с Тоней у своего забора на скамье.

– А может, ворон специально так сказал, – поделился он догадкой, – чтоб стравить нас, единого духа лишить.

– Да единства и не было, – заметила Тоня сокрушенно.

Солнце садилось, шелест в кроне тополя умирал. Захотелось рассказать о сне, о Варе, но стоит ли?

Дед Емельян посмотрел на Тоню. Поверит?

– Ну, ладно, Емельян Никифорович, пойду я, темнеет уже.

Тоня встала. Дед Емельян погрустнел и с обидой сказал:

– Иди, иди, конечно.

Тоня заметила тоску на стариковском лице, подбодрила:

– Не переживай, Емельян, и на нашей улице будет праздник.

Тоня торопливо перешла дорогу и скрылась за калиткой, прошуршал засов.

Дед Емельян поднялся с тяжелым охом, вошел во двор, кивнул Мухтару.

– Хорошо тебе, морда. Не ведаешь, чего творится, спишь спокойно.

Пес почувствовал настроение хозяина, проскулил в ответ. Дед Емельян понял по-своему.

– Сейчас, сейчас вынесу. Забыл я про тебя сегодня. Голодный, бедняга.

Вывалив в миску подсохшую жареную картошку, дед Емельян сел в зале, включил телевизор. Сносно показывали только два канала: «Россия» и украинский. Выбор небогат, поэтому пришлось смотреть новости. Дед Емельян знал, что ничего хорошего не услышит, но чем еще заняться? Вот стукнет девять – можно спать идти.

Телевизор вырубился, как и свет на кухне.

– Этого еще не хватало, – вздохнул дед Емельян, скрутил цигарку и вышел на крыльцо.

Тьма сгущалась. С речки, что за огородами, доносилось кваканье лягушек, с улицы – пение цикад, тихо звенела цепь Мухтара, когда тот переходил с места на место.

Вдруг донеслись мат, возмущенные крики.

– Да, гады, они! Не то что отключили, вовсе снимают, – Сенька вроде.

– Как вовсе?

– Так, провода снимают. Машина эта, электромонтеров стоит. Отрезали нас от мира.

– Вот суки…

– Ничего, они сегодня попляшут. Ты с нами?

– А то.

Дед Емельян вспомнил полные боли глаза Вари, кровавые ручейки на ее щеках.

Всё, война началась.

***

Дед Емельян встал с петухами. Спалось плохо. Не давало покоя зловещее Сенькино обещание. Что дурак учудит? Подорвет еще кого, доиграется, что за решетку угодит. Да и Варя из головы не выходила. Бросить дом или бороться? В одиночку решить или посовещаться с кем?

С мутной головой дед Емельян вышел на крыльцо, бросил зевающему из будки Мухтару сердито:

– Хватит спать.

Зажег самокрутку, хотел сесть на табурет, но услышал вой крана, перекликающиеся мужские голоса. Дед Емельян торопливо вышел со двора, замер, цигарка вывалилась изо рта.

Над краном кружилась пара аистов. Их гнездо валялось на земле, придавленное вывороченным столбом. Рядом скручивали электрические провода двое в рабочих комбинезонах. Взволнованных птиц, казалось, никто не замечал, не слышал испуганного пищания из-под столба.

Дед Емельян затрясся, широкими шагами подошел к рабочим и обвалил на них трехэтажный мат. Ругался, стыдил, добивался ответа: неужели не видели гнезда? Мужики отмахивались, как от надоедливой мухи, и продолжали работать.

От беспомощности выступили слезы. Дед Емельян присел у столба. Один птенец мертв, у второго сломано крыло. Дед Емельян бережно поднял аистенка и унес во двор.

Птенец дрожал и не переставая звал родителей. Те примостились на крышу дома Емельяна и внимательно наблюдали за человеком.

Дед Емельян пока не знал, что делать с аистенком, но и бросить не мог. Отдать Ваньке? Месяц назад, когда птенец выпал из гнезда, мальчик подобрал его, кажется, выходил.

Дед Емельян привязал сломанное крыло к тельцу и пошел к Соломоновым. Аисты сорвались следом.

Во дворе Соломоновых полная женщина с черными кудряшками на голове мешала кормежку поросенку. Так увлеклась, что не услышала, как вошел дед Емельян.

– Здорово, Максимовна!

Хозяйка подпрыгнула с испугу, обернулась.

– Никифорович! Ты шо пугаешь? А шо это у руках у тебя?

Смахнула прядь с глаз, подошла к деду.

– А это партийное задание твоему сыну. Опыт есть, поди и этот полетит.

– Тогда у нас кота не было.

– Когда успела завести?

– Да прибился чей-то…

– Ну, Ванька у тебя ответственный. Сохранит же, думаю.

– Ой ты мой несчастненький, кто ж тебя так? – нежно спросила Максимовна, принимая птенца на руки. – А пищит!.. Головушку одурил. Неужто черти эти? – женщина кивнула на улицу, где завывал кран.

– Звери, а не люди, – пробурчал дед Емельян. – Нет бы снять осторожно, нет, валят опору не глядя.

– Ты-то как, собираешься на квартиру соглашаться?

– Думаю, проиграли мы, – сказал дед Емельян обреченно. – Борись не борись, а в покое нас не оставят.

– Значит, будешь соглашаться?

– Варя мне снилась, плакала она, предупреждала: мол, соглашайся. Ей оттудова, – дед Емельян ткнул пальцем в небо, – виднее. Говорят, на небе будущее открыто.

– Да ты не оправдывайся. Это дело личное, каждый сам себе хозяин. Я вот тоже задумалась, работу присматриваю новую, в городе. Там-то без земли денег надо больше, – вздохнула Максимовна.

Дед Емельян кивнул.

– Сейчас с работой туго, а старикам тем более.

– Ну, ты меня в старухи не записывай.

– Да я о себе…

– Ты только никому. Я тебе сказала про работу – и всё. А то и так чувствуешь себя обманщицей.

– Да не переживай. Сейчас, когда дело так круто пошло, все, небось, думают об убогой квартирке.

– Может, отстоим? – спросила Максимовна и взглянула на старика с надеждой.

– Как бы у разбитого корыта не остаться. Я не хочу перемен, всей душой против. Кто знает, как оно повернется.

– Ну, ладно, приму я горемыку, – сказала Максимовна, поглаживая птенца. – Ты только, слышь, никому о нашем разговоре.

– Замок на уста, а ключ в реку, – ответил дед Емельян с улыбкой.

Вышел на улицу, а сердце кошки терзают. Улыбка вмиг превратилась в болезненную гримасу.

– Емельян Никифорович? – раздался знакомый голос.

Рядом остановился черный джип, за рулем сидел Антон Денисович.

– Чего тебе, ворон?

– У вас раненые есть?

– Не понял.

– Ночью одного вашего подстрелили.

Словно ледяной молнией ударило: холодный ток прошелся от макушки до пят. Дед Емельян побледнел, еле выдавил:

– Как?

– Трое мужчин подожгли забор, один рабочий вовремя выскочил из вагончика и пальнул в темноту. Говорит, слышал крик. Трупа не нашли, значит, ранен. Так никто тут кровью не истекает?

– А вы хотите помочь или наказать?

Антон Денисович опустил взгляд, улыбнулся.

– Конечно, помочь.

– Нет у нас таких! – жестко заявил дед Емельян и зашагал к дому.

Джип тронулся следом.

– Емельян Никифорович, и не слышали ничего?

– Встал недавно, – бросил, не оглядываясь, дед Емельян.

– Ну а что насчет квартиры, подумали?

Ноги вросли в землю, голова опустела. Что сказать? Единственное, что хотелось, так это плюнуть в наглую рожу. Но Варя… Дед Емельян силился переступить через себя – не получалось. Плечи поникли, навалилась жуткая слабость, и дед Емельян молча пошел дальше.

Антон Денисович не окликнул. Понял, надломилось что-то в старике, продержится недолго.

***

Строительный участок, как положено, обнесли забором. Линии электропередачи сняли, газ перекрыли. Правда, был он только у третьей части деревни. Число опустевших домов росло. Съехал и Кузьма. Это его ранил в ногу рабочий. Антон Денисович обещал не обращаться в милицию, если семья Кузьмы переедет. В деревне остались в основном старики. Тоня по-прежнему возглавляла бунтовщиков. Сенька также не поддавался угрозам. Дед Емельян никогда бы не подумал, что в пьянице проявится такая стойкость. Сам же терзался сомнениями. Все его внимание было приковано к Николаю Ивановичу, мужчине одинокому, жившему на отшибе деревни. На сходки деревенские он не ходил. Всегда был сам по себе. Николая не зря величали хитрым лисом, вот и теперь выделился, преподнес Антону Денисовичу сюрприз: приватизировал землю. Уж как шестерка невиданного бизнесмена вилась, изворачивалась! Все впустую. Чувствовал Николай: закон на его стороне. Не дурак, три года назад из города приехал. Тихой спокойной жизни захотелось. Как ликвидатор Чернобыльской аварии, пенсию он получать стал рано. Вот и решил уехать от городской суеты.

Дед Емельян загадал: если Николай съедет, то и он подпишет бумаги.

На какое-то время Антон Денисович отступился. Забор железным занавесом отгородил Николая Ивановича от деревни, превратил в отшельника. Но ликвидатор не сдавался. На все уговоры отвечал, что продать землю не может. Тут скотинушка, чернозем, воздух свежий… Хитрил, на грубость не переходил. Дошло до того, что как-то утром он обнаружил в сарае мертвую свинью. Сомнений нет, отравили. Ночью во двор прокрались и дали дряни какой. Свинья все сожрет.

Антон Денисович посочувствовал и к делу перешел. Скота нет, деревенская тишь вот-вот исчезнет. За что держаться?

– Продавайте землю, деньги дадим немалые, купите трешку в центре города или сруб в какой деревне, – уговаривал он.

Понял Николай: житья не дадут. Хотел в суд подать на компанию, экспертизу провел, отчего свинья сдохла. Деньги у Николая были, сам – мужик умный. Но не сладилось. Если и была химия, то быстро рассосалась, ее следов в организме не обнаружили.

Когда дед Емельян услышал, что Николай Иванович продал участок и в Питер уехал, то словно парализовало. И день ясный показался пасмурным, и солнце греть перестало. Здоровье – совсем ни к черту, а тут еще давление подскочило.

День ходил по хате, охал, кашлял утробно, дымил, как труба банная. Оклемался. Поутру пошел к вагончикам строителей. Там обычно появлялся Антон Денисович, разговаривал с бригадиром, а потом разъезжал по улицам.

Все, кто не встречался по пути, сразу понимали, куда, зачем идет дед Емельян. Читали по лицу, искаженному болью и тоской, красноречиво говорили и тянущиеся к земле плечи, пластилиновая спина да заплетающиеся ноги. Никто не посмел и слова сказать: ни осудить, ни подбодрить, ни попытаться образумить. Выражение лица деда Емельяна тут же отражалось и на их лицах. Бороться с произволом чиновников оказалось тяжелее, чем с немцами.

***

Прихожая длиной в пять шагов, вширь – двоим взрослым не разойтись; маленькая кухня буквой «Г», потому как по соседству – туалет с узкой ванной; спальная комната – семь с половиной квадратов – в такой квартире предлагалось деду Емельяну дожить свой век. Плюс четвертый этаж и отсутствие лифта, да темный узкий лестничный пролет.

– Большего я от вас и не ожидал, – печально улыбнулся дед Емельян.

Мухтар гавкнул, будто в поддержку хозяина.

– Извините, что осталось, – сказал Антон Денисович, разводя руками. Солгал, конечно. Вряд ли другие получили жилье лучше.

С мебелью и вещами деду Емельяну помогли, оплатили и грузовик, и погрузочно-разгрузочные работы. Иначе дед Емельян переселятся не соглашался. Перевезти удалось не все, так как пространство квартиры не позволяло. Бумаги оформили, как положено.

Первая ночь на новом месте всегда рябиновая. К сожалению, и деда Емельяна не постигло исключение. Сон не шел, в голову лезли тяжелые мысли, перед глазами всплывали корящие лица оставшихся в деревне, смеющиеся – Антона Денисовича и бригадира. Искривились вдруг, как в потревоженной воде, и уже не люди, а черти со свиными рылами хохочут, довольно похрюкивая. Несколько раз дед Емельян выпадал из мучительной дремы, подскакивал в холодном поту.

Днем в голове звенела сталь, в глазах скрежетал песок. Дед Емельян слонялся по квартире, как призрак, пытался свыкнуться с новым жильем, осматривался, переставлял вещи. Мухтар лежал под креслом, положив морду на лапы, и вращал глазами: наблюдал, как хозяин бродит туда-сюда. К полудню дед Емельян уже знал, где сколько шагов да метров.

Усталое тело грузно опустилось в кресло, дед Емельян включил телевизор. Каналов ловило тут больше, обещали еще кабельное подключить. Это и будет спасением, отдушиной до самой смерти, предугадал дед Емельян.

Дни тянулись, как нуга. Дед Емельян познакомился с соседями. Зрелая пара с двумя дочками-школьницами справа, деловой мужчина-одиночка слева. Тесной дружбой, долгими разговорами и игрой в домино и не пахло. Во дворе частенько сидели на скамейке бабки: Лукерья и Авдотья. Ничто не ускользало от их внимания, сущие сплетницы, словно с газетной карикатуры сошли. Неподалеку от них за маленьким столом собиралась тройка любителей выпить: бывший зэк Толян, дворник Антон и пенсионер Абрамович. Последнего видали и трезвым, и кажется, на мат он был неохоч. «Может, поладим», – подумал дед Емельян, обреченно вздохнув.

С каждым днем копила силу тоска. Тоска по дому, тоска по шуму в кроне тополя, тоска по Тоне, мальцам на велосипедах и даже Сеньке. Да по всему! По прошлой жизни. Бывало, сядет в кресло, в одну точку уставится, а перед глазами сменяют друг друга воспоминания. В такие минуты Мухтар подходил к хозяину, подсовывал лобастую голову под ладонь, бил лапой по ноге – пытался вернуть. Если не помогало, начинал скулить. Боялся, наверное, что хозяин отдаст Богу душу, оставит на произвол судьбы.

Пять дней дед Емельян маялся и решил: надо попрощаться с домом, увидеть хоть разок напоследок. Сел на последнюю маршрутку до деревни и к сумеркам был уже там. Сошел с проезжей части к забору – ворота закрыты, рабочий день кончился. Неужели зря приехал?

Пошел вдоль забора. Не может быт, чтобы деревенские свой ход не проделали. Точно, ближе к центральной улице в плотном ряде досок нашлась брешь. Дед Емельян протиснулся и поспешил к дому.

На небе проклюнулась первая звезда, проступил гнойный овал луны. По пути никто не встречался. Улицы казались мертвыми, аж дрожь пробегала по телу. Тогда и пришла мысль: есть ли тут кто? Может, все съехали? Мало оставалось, когда уезжал дед Емельян, а ведь прошло чуть меньше недели.

Нет, так нет. Дед Емельян все равно на разговоры не был настроен. Оно и к лучшему, если в деревне ни души. Хотелось попрощаться молча.

Впереди засветились беленые стены родной хаты, высокий дощатый забор в бурых лохмотьях краски. Лязгнул затвор, дед Емельян ступил на черную дорожку плитки. Сердце защемило, к глазам подступили слезы. Все, как оставил. Покосившийся сарайчик, пустая конура, зеленая лужайка, над ней тянется бельевая веревка, в ближнем углу – остатки дров… Все памятно, близко к сердцу.

Курятник пустой. Может, продали кур, может, рабочие съели. Жаль времени не дали, дед Емельян на рынке бы деньги за них выручил. Лишняя копейка никогда не помешает.

Дед Емельян поднялся на крыльцо, зазвенели ключи. Внутри дома гуляло эхо. Все равно хата казалась уютной, родной. Глаза сами рисовали недостающие детали. Дед Емельян бродил по комнатам, скрипя половицами, поглаживал стены, печь, дверные косяки, взирал на все с любовью и печалью. Уходить не хотелось. Не заметил, как и сон подобрался, свалил в ворох газет и тряпок.

***

Что такое? Кому неймется среди ночи? Фейерверк пускают, что ли? Чай, не Новый год. Или детишки с игрушечными пистолетами балуются?..

Дед Емельян поднялся, провел ладонью по лицу, снимая паутину сна. Угораздило же задремать.

С улицы доносился оглушительный беспрестанный треск.

Дед Емельян прошел в зал и точно попал в преисподнюю. Кругом играли багровые отблески, кричали, визжали мученики.

Дед Емельян тряхнул головой, сбросил наваждение. Кричат женщины, а в зале и на улице танцуют тени от огня. Выступил пот. Не от страха – от жара. Над головой трещало, будто склад петард подожгли.

Дед Емельян поспешил во двор, но не тут-то было. Распахнул дверь – ударило плотной струей горячего воздуха – дед Емельян отпрянул. Горит, дом горит!

Мысли заметались, как ошпаренные. Дед Емельян пригнулся, прикрыл лицо руками, задержал дыхание и ринулся вперед. Раскаленный воздух охватил тугой пеленой.

Дед Емельян хотел открыть калитку, но отдернул руку. Металл кусался не хуже шавки. Дед Емельян натянул на ладонь рукав рубахи, ударил по затвору, пихнул калитку и бросился вперед.

Жар чуть спал. Чуть. В голове стоял громогласный треск шифера. Огнем дышало со всех сторон. Горел не только дом Емельяна. И Тони, и Палыча, и Анисимовны. Огромные языки пламени тянулись с крыш в бледнеющую бездну неба.

Несчастные хозяева выбежали на улицу босые, в ночных сорочках и пижамах. Кто пал на колени и рыдал, кто носился с ведром воды, да к хатам не подступиться.

Воздуха не хватало, закололо сердце. Улицу заполонили призраки немцев, треск шифера превратился в гудение мотора и лязг гусениц. Кто-то схватил за плечо, затряс, закричал в ухо. Мир качнулся, помутнел и превратился в чернильную кляксу.

Очнулся дед Емельян в больничной палате. Над ним склонился мужчина около сорока лет, в очках и белом халате.

– Вы доктор? – прохрипел дед Емельян. В глотке застрял ком, который никак не удавалось сглотнуть.

– Да. Лежите, не беспокойтесь. У вас случился инфаркт. Несколько домов в деревне сгорело. Вы переволновались.

– Их накажут?

– Кого? Насколько я знаю, произошел несчастный случай. Один дом загорелся. С него перекинулось на соседние дома. Ну, жара, лето – дома сухие, понимаете. Да и крыши у вас такие, говорят, мхом пообрастали. От искры вспыхнут. Неудивительно, что дома захватило огнем даже на противоположной стороне улицы.

– Несчастный случай? Это они! Я уверен. Они!

– Кто? Кого вы имеете в виду?

– Это они, они! Ворон и его приспешники… Под суд! Под суд фашистов! – дед Емельян забился в истерике, хотелось плакать.

– Тише, тише, успокойтесь. Вы говорите ерунду. Какой ворон, какие фашисты? Мистика какая-то… – тараторил доктор, пожимая плечами. – Вы еще не пришли в себя, такое бывает при сильном потрясении. Будем надеяться, что это пройдет, иначе…

Дед Емельян стиснул зубы, схватил врача за халат и притянул к себе. Доктор встретил безумный взгляд и замолк.

– Доктор, я видел, как Ад восстал из-под земли.

***

Через пару дней деда Емельяна выписали. Он доехал до автовокзала, спустился в подземку, чтобы перейти на другую сторону улицы, но в сумрачном коридоре наткнулся на знакомое лицо.

– Сенька! Ты ли? Что ты делаешь? – и радость, и страх перемешались воедино.

Привалившись к стене, на избитом полу сидел грязный оборванец, перед ним – коробочка, на дне которой валялись несколько рублей. Сенька и раньше выглядел худо: непричесанный, глаза мутные, колючая щетина, небрежно одетый. Теперь же и вовсе уподобился попрошайке. На руках и лице – следы копоти, одежда измазана ею же да грязью, местами прожжена. Худое тело покрывает фуфайка защитного цвета, из дыр на рукаве и плечах лезет вата. Взгляд пустой, губы искусаны, покрыты коркой, чуть шевелятся, а звука не слышно.

Дед Емельян потряс знакомого за плечо. Сенька вздрогнул, уставился на потревожившего. Смотрел долго, словно не узнавал, но что-то припоминал смутно.

– Сень, это я – Емельян Никифорович. Ну, помнишь? На одной улице жили, через три дома.

– Емелька, – поразился Сенька и чуть не бросился обниматься.

– Тпру! Измажешь. Ты что тут делаешь?

Руки Сеньки безвольно повисли, лицо осунулось.

– А где мне еще быть? Дома нет, до дочки далеко пешком ишачить.

– Пойдем со мной, поехали. Напою, накормлю.

– А ты что…

– Да у меня квартира. Вовремя я переехал.

Глаза Сеньки дико блеснули, ладони сжались в кулаки, затряслись.

– Так ты с ними?! Сговорился, сдружился? Уйди, зашибу!

– Уймись ты, старый черт. Идем, за столом объяснимся.

– Не пойду!

– Не дури. Бетон холодный, кости застудишь. Много ты тут выпросил? – дед Емельян кивнул на коробку с монетами. – То-то же, пошли.

Сенька ссыпал рубли в карман и побрел следом за Емельяном.

В маршрутке от погорельца все ворочали носы, брезгливо морщились. Сенька же смотрел в ноги, сдерживал себя, чтобы бранью не разродиться. Ехали где-то полчаса, вышли в небольшом микрорайоне. Стройка еще не закончилась, рядом с обжитыми высотками стояли серые здания с черными пустыми глазницами, а то и вовсе огрызки многоэтажек. Рядом с ними возвышались краны, краснели ржавые вагончики. Помимо узкой центральной дороги, кругом грязь и мусор.

На подходе к одному из подъездов дед Емельян пошарил по карманам, не нашел чего-то и взволновался.

– Баллончик не взял. Или доктора забыли вернуть…

– На кой он тебе? – проворчал Сенька.

– Да молодежь… Хулиганов много. С темнотой, так вообще страшно выходить. В ларек выйдешь – за шкирки возьмут, на пустырь оттащат и порешат трехсот рублей ради.

Когда за стариками захлопнулась дверь, а домофон умолк, Сенька протянул:

– У-у, темень. Так и навернуться недолго.

– Ага, так кто подстережет и не увидишь, кто ножом пырнул.

– Лампочку хоть повесили бы.

– Да жаловались уже.

К концу второго пролета лестницы, Сенька уже задыхался. Оперся о перила, согнулся.

– Все, давай отдохнем.

– Я и сам чуток подустал, – закивал дед Емельян.

– Чуток… Да тут сдохнуть можно, пока до квартиры доползешь. Как живешь, не знаю.

– Да вот как-то так. Все ж лучше, чем на улице.

– А вначале крепким орешком прикидывался, кукиш им, говорил, а не дома.

Морщины на лице деда Емельяна обозначились резче.

– Я бы и не подумал… Варя, Сеня, Варя предупредила.

Сенька вскинул голову, посмотрел как на полоумного.

– Она ж того.

– Видать, есть жизнь после смерти. Во сне несколько раз приходила. Знаки давала, плакала.

– Ты, это, не выдумываешь? – спросил Сенька осторожно.

– Тьфу! Так и знал, что не поверишь! Кто за язык тянул?

– Да верю я, верю. Раз говоришь, значит, было.

– Правда?

– Правда. Давай на Эверест, – Сенька кивнул на лестницу.

В квартире их встретил запах мочи.

– Мухтар, елки-палки! – воскликнул дед Емельян.

Пес взвизгнул и бросился навстречу. Дед Емельян обхватил его пасть, потряс.

– А, морда, делов натворил. Неученая ты собака. А я и забыл совсем про тебя. Столько дней без присмотру! Обгадил, верно все, псиная рожа.

За спиной тихо засмеялся Сенька. Правда, смех больше походил на кашель.

– А ты, Сень, раздевайся. Щас воду тебе налью, помоешься хорошенько. Конечно, не баня, но все ж.

– А белой у тебя найдется?

– Опять за свое! Ну ты подумай! Только оправился чуток, уже о водяре думает. Иди освежись, о жратве потом скумекаем. Вещи в таз бросай, потом постираешь. Я тебе свои пока дам.

– Ох, ох, заквохтал. Как матушка, ей-богу!

– За тебя, дурака, беспокоюсь.

К вечеру Сенька успел привести себя в порядок, раскритиковать тесное обиталище деда Емельяна, ознакомиться со всеми каналами телевидения, набить брюхо и заключить:

– Жить можно.

– Нужно, – поправил дед Емельян. – Не в переходе же милостыню просить.

– Я в очереди стою. Как погорельцу, квартира положена, но ты знаешь, как у нас, в России. Пока дойдет, если вообще дойдет.

– Вот и я говорю: со мной будешь жить.

Сенька выпучил глаза.

– Да у тебя и без меня места мало. Куда нам двоим?

– Ничего, уместимся. Сегодня можешь в кресле поспать или на полу постелю. Потом придумаем что-нибудь.

Сенька было воспротивился, но дед Емельян жестко пресек спор:

– И нечего ломаться, как девочка на выпускном! В пенсионный съездишь, адресок поправишь, куда деньги высылать. Да и мне легче будет. Одному хоть волком вой.

За ужином разговорились, вспомнили былое, молодость. Дед Емельян рассказал про сны с Варей, про постыдную сделку с Антоном Денисовичем и про то, как едва не сгорел заживо. Сенька – про то, что было в деревне после отъезда деда Емельяна. Дома все-таки подожгли. Под несчастный случай замаскировали. Баба Лукерья в больницу с ожогами попала, Тоня уехала к сестре в Калугу, другие тоже по родственникам разъехались. После пожара все, кто еще сомневался, согласились покинуть дома добровольно.

– Так, значит, в самом деле Варька тебе являлась?

Дед Емельян качнул головой. Сенька вздохнул.

– Эх, а моя, видать, меня не любит. Да и за что?.. Пьяница буйный.

– Да брось, глупости говоришь. Столько лет прожили. Я тоже не мед был.

– Надеюсь, хоть после смерти встретит. Жизнь ругались, а на том свете одиноким быть не хочется.

Лицо Сеньки стало такое жалкое, скукожилось, сморщилось.

– Выпить точно нет? На душе так гадко.

Дед Емельян быстро смекнул:

– Хочешь Василису порадовать, брось это дело. Соверши поступок.

– Эк ты гад, в больное место…

Давно дед Емельян так не засиживался. На дворе наступила глубокая ночь, а в спальне все еще горел свет. Держало Емельяна и Сеньку вместе горе, сон не шел. Выкурили всю пачку, аж туман стоял. Переживали заново ушедшие моменты, подлатывали раны на сердце и душе, поминали тех, кто ушел из жизни и не видал произвола в деревне, тех, с кем жили и не ценили, тех, кого не хватало.

Первым уснул Сенька. Говорил, говорил что-то нечленораздельное и замолк. Дед Емельян кивнул, прошептал: «Пора, брат, пора». Выключил свет и лег в постель.

Утром на глаза упал луч солнца. Окна выходили, как в старом доме, на восток. Потому сперва деду Емельяну и показалось, что он дома, в деревне. С радостным чувством потянулся, сел на кровати. Улыбка тут же потускнела. Кругом знакомые вещи, а квартира все равно чужая.

Сенька еще спал, развалился в кресле, голова наклонена к плечу. Пускай, устал человек. Сколько дней незнамо где спал, слонялся.

Дед Емельян оделся, позавтракал, сходил в магазин, а Сенька все спал. Отчего-то на душе стало тревожно.

Дед Емельян подошел к Сеньке, тронул легонько – холодный, как дверная ручка в подъезде. Потряс сильнее, окликнул. Болтается безвольно голова, обмякшее тело не шевелится, грудь не вздымается.

Дед Емельян оставил Сеньку в покое, отшатнулся, прислонился к стене. Помер. Во сне, по-тихому. Оставил одного. Снова…

К глазам подступили слезы. И тут же накатила злоба. На себя, на мысли эгоистичные. Сеньке-то оно к лучшему – отмучился.

Дед Емельян провел ладонью по глазам и вдруг заметил улыбку. Сенька безмятежно улыбался. Все-таки встретила его Василиса…

 

Алексей КАРЕЛИН

 

Брянск